0

Культурная дипломатия как инструмент «мягкой силы» и проводник национальных ценностей

diplomat660 200 jpg 660x200 crop q70

 

Аннотация: В настоящей статье анализируется феномен «мягкой силы» в контексте механизмов «культурной дипломатии». Опираясь на сформировавшуюся в американском дискурсе классическую теорию softpower и критически разбирая её, автор излагает своё видение исторических процессов возникновения и развития явления культурной дипломатии. На основе этого автор формулирует свой концепт культурной дипломатии как проводника национальных ценностей, способной ускорить интеграционные процессы на евразийском пространстве.



Ключевые слова: мягкая сила, softpower, культурная дипломатия, culturaldiplomacy, ВОКС, СССР, Societá Dante Allighieri, Alliancefrancaise, Гёте Институт, Британский Совет, Институт Конфуция, арабская весна, США, USAID, ЕАЭС, ЕС, EUNIC, Россотрудничество, Гергиев, джаз, оркестр, классическая музыка, национальная идея, национальные ценности



    
 

ЧТО ТАКОЕ «МЯГКАЯ СИЛА»

И «КУЛЬТУРНАЯ ДИПЛОМАТИЯ»?



Современные международные отношения невозможно себе представить без использования всеми и вся т.н. «мягкой силы». В основном применяется она государствами, стремящимися усилить своё влияние на международной арене. Соответственно растёт интерес к данному феномену и со стороны академического сообщества. Среди обилия публикаций по темеsoftpowerхотелось бы отметить статью Олега Фаминского в журнале «Шире Круг» за номером 5/2015 «Советский Союз и его мягкая сила», в которой автор анализирует опыт Советского Союза в области культурной дипломатии. Продолжая затронутую О. Фаминским тему, рассмотрим феномен мягкой силы в контексте дня сегодняшнего применительно к современной России и стоящим перед ней глобальным задачам в том числе и на евразийском пространстве. Для этого необходимо в первую очередь концептуализировать оба термина (мягкая сила и культурная дипломатия) и проследить их развитие в историческом разрезе.  

К сожалению, хотя Советский Союз добился значительных успехов в практическом смысле, пальма научно-теоретического первенства в этой сфере принадлежала американским учёным. Так, классическое определение понятия «мягкой силы» было сформулировано профессором Гарвардского университета Джозефом Наем (JosephSamuelNyeJr.) и характеризует её как «способность конкретной страны быть привлекательной для партнёров и добиваться от них желаемого поведения, не прибегая к насилию или подкупу». Таким образом, государство, обладающее высоким моральным авторитетом и безупречной репутацией, способно намного эффективнее и с наименьшими затратами добиваться желаемых результатов в своей внешнеполитической деятельности, чем государство, опирающееся исключительно на парадигму «жёсткой силы», т.е. военно-силовые и санкционные методы. Классическим примером последнего является развязанная США под надуманным предлогом и без соответствующей резолюции Совета безопасности ООН война в Ираке. Начав интервенцию без какой-либо поддержки со стороны европейских партнёров и даже наперекор робким возражениям партнёров по НАТО, администрация президента Буша спровоцировала серьёзный кризис евро-атлантических отношений и всей системы международного права, что привело в итоге к болезненному для Соединённых Штатов повышению стоимости как самой военной операции, так и последующих шагов по стабилизации ситуации, не принёсших результатов до сих пор. 

Однако и «мягкая сила», не подкреплённая более жёсткими силовыми аргументами, может оказаться беспомощной перед лицом глобальных вызовов, что хорошо видно на примере Европейского союза, не обладающего собственным военным потенциалом и потому не сумевшим достичь достаточной самостоятельности во внешней политике. Профессор Най находит компромисс в объединении «мягкой» и «жёсткой» составляющих в общее понятие «разумной силы» («smartpower»), которая позволяет правительству принимать эффективные решения с опорой на один из ресурсов в соответствии с требованиями конкретной ситуации и даёт возможность обладающему достаточным потенциалом государству изменять геополитический баланс в регионах мира в свою пользу. В качестве одного из блестящих примеров «разумного» симбиоза «мягких» и «жёстких» элементов силы можно привести недавний концерт оркестра Мариинского театра под управлением В. Гергиева в освобождённой сирийской Пальмире, наглядно продемонстрировавший всему миру как мощь российского оружия, так и миролюбивый характер российской внешней политики. 

Каковы же ресурсы «мягкой силы»? Их три: национальная культура, национальные ценности и внешнеполитическая деятельность, не идущая вразрез с этими ценностями. Отбор из всего обилия имеющегося в наличии потенциала «мягкой силы» пригодных для демонстрации зарубежному потребителю элементов является частью внутриполитической борьбы и отражает реальное соотношение сил в среде национальных элит. Именно правящие элиты трактуют на своё усмотрение происходящие геополитические процессы, формулируют приоритеты во внешней политике, определяют роль и желаемое место страны в мире, субъективно оценивая значимость её национальной культуры для всего человечества, гордясь или стыдясь самобытности моральных ценностей представляемого ими народа.

Прошедшие селективный отбор и признанные годными для дальнейшего использования ресурсы «мягкой силы» нуждаются в инструменте, с помощью которого они могут быть вынесены на суд зарубежной аудитории. Одним из таких инструментов является культурная дипломатия. Этот термин был впервые применён американским политологом, профессором Университета Джона Хопкинса Мильтоном Каммингсом (MiltonC. CummingsJr.) и включает в себя любую деятельность, «опирающуюся на обмен идеями, ценностями, традициями и другими аспектами культуры и идентичности в целях углубления взаимоотношений между народами, повышения уровня их социокультурного взаимодействия и продвижения собственных национальных интересов». 

Хотя инициаторами культурно-дипломатической активности могут и должны выступать субъекты гражданского общества как в лице организаций, так и отдельных индивидуумов, никакая внешнеполитическая активность, в том числе и культурная, не способна позитивно влиять на международные отношения без координирующего участия государства. Потому делом чести для любой нации является наличие особых представительств за рубежом, отвечающих за имплементацию внешней культурной политики. Их внутренняя структура и формат деятельности зависят от финансовых возможностей соответствующих министерств (как правило МИДа) и варьируется от должности атташе по культуре при посольстве до полноценных культурных институтов (в РФ –   Российские центры науки и культуры за рубежом Федерального агентства Россотрудничество). Зачастую эти организации лишь контролируются государством, не являясь госучреждениями, как, например, Британский совет или Гёте Институт. Особым случаем является т.н. Институт Латвии, функционирующий исключительно виртуально в сети интернет. 

Рассмотрим историю развития связанного с государством сегмента культурной дипломатии, который можно охарактеризовать, перефразируя классика, как продолжение войны другими способами.



В продолжение публикации по теме «мягкой силы» («softpower»), в которой О. Фаминский проанализировал опыт Советского Союза в области культурной дипломатии (номер 5/2015), хотелось бы коснуться этой проблематики в контексте дня сегодняшнего применительно к современной России с учётом накопленного опыта других стран.


 

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОБЗОР



Несмотря на то, что термины «мягкая сила» и «культурная дипломатия» вошли в обиход только в ХХ веке, идея культурного обмена – иногда в форме культурной экспансии – стара как мир и пронизывает всю историю человечества: практически любое завоевание чужих территорий с помощью оружия сопровождалось распространением на завоёванных землях собственной идеологии. Крестовые ли походы, колонизация отдалённых континентов под мессианскими лозунгами «бремени белого человека» или из более актуальных примеров «продвижение демократии» – всё это издавна легитимировалось как «окультуривание» менее развитых народов более развитыми.

В интересующем нас контексте феномен «мягкой силы» и культурной дипломатии берёт своё начало в 1881-м году в переломный момент истории Европы, когда Франция, перенёсшая сокрушительное поражение в войне со стремящейся к объединению Германией, теряет часть своих территорий, в том числе колоний. Тяжёлая депрессия охватывает республиканские элиты: вся парадигма французской внешней политики, долгое время базировавшаяся на контроле над внешними территориями и продвижении французского языка в качестве международного, оказывается под угрозой, что не может не сказаться самым негативным образом и на ситуации внутриполитической вследствие снижения степени лояльности деморализованного населения по отношению к власти. Катастрофа усугубляется продолжающимся ростом мощи Германии и фактором нестабильности в лице молодой Италии, что делает невозможными любые попытки военного реванша. 

Однако, правительство находит спасительное решение, применив принцип «хорошей мины при плохой игре». В 1883 г. создаётся первый в истории международных отношений культурный институт, ориентированный на работу за рубежом и получивший название «Alliancefrancaise» («Французский союз»). Основной задачей новой организации, официальными учредителями которой выступили, что примечательно, малоизвестные активисты, а отнюдь не государство, стала популяризация французского языка и литературы заграницей, что подразумевало открытие языковых курсов и издательство франкоязычной литературы в принимающих странах. 

По прошествии времени успех «Альянса Франсэз» трудно переоценить. Конституирование французского языка в качестве государственного во многих странах африканского континента, явившееся в том числе и заслугой института, позволило Франции образовать в 1970 г. т.н. «Франкофонию» – организацию франкоговорящих стран, объединяющую на данный момент 57 государств – и таким образом сохранить своё геополитическое влияние в мире.  Такая форма культурной дипломатии, основанная на культурно-языковой идентичности в качестве основной, была впоследствии взята на вооружение Испанией («Хиспанидад» – Союз испаноговорящих стран) и Португалией (Союз португалоговорящих стран). Иной подход использовался Российской Империей, Советским Союзом и США, где в силу сложной многонациональной конструкции общества в качестве ретранслируемого во внешний мир медиума выступал не столько сам язык, сколько вся морально-философская система ценностей. Этот же подход был выбран Италией, которая первой ощутила на себе воздействие хорошо институционализированной, координируемой иностранным государством культурно-языковой экспансии. В 1889 г. создаётся т.н. Societá Dante Allighieri (Общество Данте Алигьери), в чьи задачи вошло распространение не только итальянского языка, но и «всей итальянской цивилизации», под которой подразумевались все аспекты итальянской культуры, включая оперу, кухню и моду. 

В период Первой мировой войны в ряде государств Европы и в США в целях распространения военной пропаганды под крышей министерств культуры и как независимые объединения создаются первые в этих странах ответственные за «культурную» дипломатию учреждения. Однако по-настоящему новое развитие культурная дипломатия получает в середине 20-х годов, когда в СССР открывается Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС). Масштаб его культурной деятельности был поистине беспрецедентен и охватывал всё от организации гастролей советских коллективов за рубеж до паломнических поездок иностранных визитёров по парадным стройкам Советского Союза (одно время ВОКС даже конкурировал в этом с «Интуристом»). Особенно успешно ВОКС развернулся в Германии, где опирался на империю и прямую финансовую поддержку близкого друга В.И.Ленина промышленника Вилли Мюнцберга. Однако враждебное отношение к молодой Советской России пришедших к власти нацистов привело к полной остановке деятельности ВОКСа и выдавливанию СССР из культурной жизни Германии. Здесь мы имеем дело с примером т.н. «негативной» культурной дипломатии, ориентированной на ограничение культурного влияния иностранных держав на своей территории (другой пример – квоты на транслирование в СМИ песен на французском языке во Франции). 

За пару месяцев до прихода к власти НСДРП в структуре Германской академии (действовавшей с 1925 г.) формируется подразделение, которому было суждено в дальнейшем сыграть значительную роль в развитии культурной дипломатии и получившему название «Гёте-Институт». После смены режима в 1933 г. этот отдел, задуманный изначально как школа повышения квалификации преподавателей немецкого языка, получает дополнительные функции в части «продвижения немецкого языка и культуры заграницей» (Goethe-InstitutzurPflegederDeutschenSpracheundKulturimAusland). Следует особо отметить, что факт инструментализации Гёте-Института нацистами в своих целях обычно опускается западными исследователями, которые как правило датируют его возникновение послевоенным периодом (а именно 1951-м г., когда институт возобновил свою работу под старым названием). Некоторые авторы высказываются осторожно, подыскивая компромиссные формулировки: «В Третьем рейхе Гёте-Институт проявлял активность в интересах власть имущих национал-социалистов, но зачастую предоставлял ниши преследуемым национал-социалистами на базе своих зарубежных представительств» (по воспоминаниям сотрудника Гёте-Института Бернхарда Виттека, цит. по:WolfgangSchneiderundAnnaKaitinnis, Hrsg.: KulturarbeitinTransformationsprozessen.Innenansichtenzur ,Außenpolitik‘ desGoethe-Instituts; SpringerVS 2016,  стр. 95, перевод автора), не указывая, однако, кому и при каких обстоятельствах были предоставлены эти самые «ниши». Такая политкорректность не только выхолащивает исторический контекст возникновения ныне уважаемой организации, но и лишает внутренней логики сам процесс эволюции сферы культурной дипломатии, ведь именно как реакцию на распространяемую Гёте-Институтом фашистскую пропаганду следует рассматривать возникновение в 1934-м г. Британского Совета – действующего по сей день культурного института Великобритании. Пикантности добавляет и тот факт, что вновь воссозданный после войны как частное юридическое лицо Гёте-Институт в скором времени сумел через суд добиться признания своего правопреемства с последующим разблокированием и передачей ему солидных счетов «нерукопожатного» предшественника (в размере 30.000 немецких марок), что позволило институту продержаться на плаву и даже открывать филиалы в некоторых странах Европы до тех пор, пока МИД ФРГ не обратил на него внимания и не обеспечил долгосрочное бюджетное финансирование. 

С началом холодной войны культурная дипломатия достигла нового уровня политизации и вошла в историю под названием «CulturalColdWar» («холодная война культур»), впитав в себя все характеристики противостояния двух сверхдержав. Стремясь к закреплению достигнутого участием во Второй мировой войне статуса сверхдержавы, Вашингтон в не меньшей степени чем Москва придавал значение роли внешней культурно-политической деятельности. В 1948 г. принимается определивший во многом всю логику полувекового противостояния закон Смита – Мундта (UnitedStatesInformationandEducationandExchangeActof 1948), который формулировал новую парадигму внешней культурной политики США как «содействие улучшению понимания Соединённых Штатов другими народами и усиление сотрудничества в международных отношениях». Кроме того, закон выдавал мандат на открытие зарубежных культурных центров и подводил базу под информационно-разъяснительную работу в третьих странах. В 1953 г. в исполнение предписаний нового законодательного акта президент Эйзенхауэр трансформирует встроенный во властную вертикаль Белого Дома ещё в ходе Первой мировой по распоряжению президента Вильсона т.н. CommitteeonPublicInformation (Комитет общественной информации) и переименованный затем в ходе Второй мировой в OfficeofWarInformation (Военно-информационное бюро), в новый отдел, просуществовавший вплоть до конца 90-х под названиемUnitedStatesInformationAgency (Информационное агентство США). Именно этому агентству было суждено стать основным ударным звеном в борьбе с Советским Союзом, поэтому не удивительно, что после рассекречивания ряда архивных документов выявились факты тесной связи USIAс ЦРУ, которое напрямую руководило многими культурными проектами агентства.

Как в США, так и в СССР полагали, что при гарантировании «правдивого» распространения информации относительно «истинного» положения дел внутри страны, в том числе и посредством организации культурных мероприятий, иностранная аудитория не сможет не признать преимущества одной системы над другой. Такой принцип культурной дипломатии можно охарактеризовать как принцип «одностороннего монолога», наполнение которого конкретным содержанием, т.е. селекция годных для включения в культурную программу имевшихся тогда в наличии ресурсов «мягкой силы», осуществлялось в духе разделяемой правящими элитами идеологии. Так, Белый Дом придавал особое значение организации мировых турне своим джазовым, преимущественно чернокожим исполнителям, полагая, что импровизационный характер джазового музицирования лучше всего отражает американские идеалы свободы и демократии, а возвеличивание чернокожих артистов до уровня мировых звёзд затушует наличие серьёзных расовых проблем в США. Последнее, по воспоминаниям самих музыкантов, сталкивавшихся с расовой дискриминацией в повседневной жизни и не желавших лукавить, вызывало у них глубокое отторжение, что нередко приводило к серьёзным разногласиям с чиновниками Госдепартамента во время проводимых перед гастролями инструктажей в Белом Доме (одним из необходимых условий действенности ресурсов «мягкой силы» является соответствие реальной политики пропагандируемым ценностям). 

Стремясь продвигать свои собственные, социалистические идеалы справедливости, Советский Союз сделал основной упор на организацию гастролей классических музыкантов, оркестров и балета. Такой подход гарантировал СССР восхищение западной аудитории высоким уровнем советской образовательной системы и несколько идеализированным, окрашенным романтикой образом жизни простых советских граждан, отражённым в произведениях искусства эпохи соцреализма. После смерти Сталина и зарождения нового общественного движения, уже упомянутый ВОКС стал восприниматься как воплощение сталинизма и был распущен в середине 50-х гг., а его место заняли сформированные в сентябре 1957-ого сразу две организации: Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами (ССОД) и Государственный комитет по культурным связям при Совете министров СССР, также упразднённый в 1967-м г. в пользу вновь созданного в структуре МИДа Отдела культурных связей (ОКС МИД СССР). Именно их сотрудники оказывали противодействие американской пропаганде и доносили до западной аудитории идеалы советского общества. К глубокому разочарованию тема советской внешней культурной политики послевоенного периода исследована в русскоязычной литературе недостаточно глубоко. Осознавая недопустимость подобного положения дел, хочется надеяться на повышение внимания российских исследователей к данному вопросу в ближайшем будущем.  

Задумавшись о своём влиянии в исламском мире после террористических атак 11 сентября 2001 г., США пришли к печальному выводу, что позитивная популярность их страны в арабской среде крайне низка, а пропагандируемые голливудской поп-индустрией американские ценности иAmericanwayoflifeвызывают у большинства населения планеты скорее отторжение, чем желание подражать (как известно, корейский лидер Ким Чен Ир очень любил американские фильмы, что не мешало ему негативно относиться к  американской внешней политике). Таким образом стала очевидной бесполезность устаревших методов культурной дипломатии времён холодной войны, основывавшихся на принципе «одностороннего монолога». 

Грянувший гром террористических угроз вынудил США серьёзно переосмыслить всю парадигму внешней культурной политики. В одном из выступлений Госсекретарь К. Райс признаёт ошибочность закрытия Информационного агентства США, а ещё некоторое время спустя её преемница Х. Клинтон вводит должность своего заместителя, ответственного за публичную, в том числе культурную, дипломатию (Undersecretary of States for Public Diplomacy and Public Affairs, должностьзанялаДжудитМакхейл). Параллельно существенно увеличивается бюджет ещё одной структуры Госдепартамента т.н. Агентства США по международному развитию (UnitedStatesAgencyforInternationalDevelopment), которое не будучи напрямую связанным с активностью в сфере культуры, является одним из ведущих учреждение США по «продвижению демократии» и обладает годовым бюджетом по данным на 2016 г. в объёме 22-ух миллиардов долларов. О конкретной деятельности этой организации мало что известно, так как о ней практически никогда не упоминается в научной литературе, однако напомним, что вскоре после проведения описанной реструктуризации и перезагрузки в сфере культурной дипломатии по целым регионам мира прокатились волнения, лозунги которых в той или иной степени коррелируют с задокументированными целями и задачами внешней культурной политики США. Какие ещё нужны доказательства причастности Запада к событиям «арабской весны», если доподлинно известно, что, к примеру, находившийся рядом с площадью Тахрир в Каире и обладавший дипломатическим иммунитетом Гёте-Институт предоставлял убежище и площадку для дискуссий протестовавшим против режима Хосни Мубарака прозападным активистам? В своей статье „VertragundAuftrag, PersonalundProgramm: DasGoethe-InstitutzwischeninstitutionellenundinhaltlichenWidersprüchen“ бывший генеральный секретарь Гёте-Института в 1976-1996 и 2003 гг. доктор Хорст Харнишфегер признаётся: «Таким образом, Гёте-Институт не в последнюю очередь благодаря своему географическому положению в непосредственной близости к площади Тахрир стал для предводителей революции местом встречи и обмена мнениями. Там они не только имели возможность вести дискуссии между собой, что уже само по себе было достаточно важно, но и консультироваться с экспертами из Германии относительно проведения гражданских акций [протеста] и основных целей демократического движения» (цит. по: WolfgangSchneiderundAnnaKaitinnis, Hrsg.:KulturarbeitinTransformationsprozessen. Innenansichtenzur ,Außenpolitik‘ desGoethe-Instituts;SpringerVS 2016,  стр. 112, переводавтора). В этом же году, а именно 2 декабря 2011 г., МИД ФРГ наделило посольства дополнительными полномочиями «критически освещать, выполняет ли Гёте-Институт на местах свои цели», обязав их выпускать ежегодные отчёты о деятельности института, не информируя о содержании этих отчётов сам Гёте-Институт (там же, стр. 85).

Если Россия уже имела на тот момент свой собственный исторический опыт и инфраструктуру, на которую могла опереться, то традиционно самоизолированный от внешнего мира Китай был вынужден создавать весь сегмент внешней культурной политики с нуля, чтобы защитить себя от культурной экспансии иностранных государств. Со вступлением в глобальную игру Поднебесной выяснилось, что принцип «мягкой силы» (руаншили) не является сугубо западным изобретением, а имеет корни и в древней китайской цивилизации. Так, китайский стратег и философ Сунь-Цзы, живший в VI веке до н.э., восхвалял способность правителя подчинять оппонента без ведения войны (бу цхан эр ку рен цхи бинг), а другой философ конфуцианской традиции IV века до н.э. Мэн-Цзы называл ненасильственный «царственный путь» (ванг дао) предпочтительнее силового «гегемониального пути» (ба дао). Опираясь в первую очередь на свою собственную традицию, представляющую собой некую смесь конфуцианства и маоизма, Китай придерживается принципа культурного суверенитета, признавая за собой право иметь отличные от западных, исконно китайские ценности, и стремится донести их в неискажённом виде до иностранной аудитории. Кроме того, учреждённый в 2004 г. ЦК Компартии Китая Институт Конфуция поддерживает активный диалог с академической средой в принимающих странах, размещая свои офисы на территориях местных университетов.  Несмотря на массивную критику, высказываемую европейскими и американскими наблюдателями в его адрес и в адрес авторитарного, зачастую пропагандистского стиля его работы, Институт Конфуция является одним из успешнейших примеров культурной дипломатии в XXIвеке. 


 

ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ РОССИИ И ЕВРАЗИЙСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ



Подводя итог, хотелось бы выделить некоторые общие для любой внешнеполитической деятельности государства в сфере культуры характеристики, позволяющие достичь максимальной эффективности в реализации стоящих геополитических задач. 

Во-первых, как уже было упомянуто ранее, существуют два типа культурного взаимодействия с внешним миром: один, основанный на языковой идентичности и другой, ориентированный на ретрансляцию вовне всей системы ценностей (что также включает в себя фактор языка). Россия, исторически обладающая богатыми ресурсами «мягкой силы», всегда стремилась не столько демонстрировать Западу достижения отечественных деятелей культуры и искусства как таковые, сколько передавать с их помощью самобытность русской души, её неповторимость, являющуюся продуктом особой российской истории (вспомним увертюру П. И. Чайковского «1812 год»). Возможно это было только благодаря наличию убеждённости со стороны национально мыслящих элит в подлинности ценностных ориентиров своего народа, наследуемых из поколения в поколение через литературу, живопись, музыку и религию (А. И. Герцен: «у западников и славянофилов две головы, но общее сердце»).

Сегодня, в эпоху глобализации и глобальных геополитических сдвигов, России как никогда важно сохранить свою уникальную (много-) национальную идентичность и таким образом достойно исполнять собственную партию в многоголосном хоре мировых культур. Существенную помощь в этом могло бы оказать более определённое формулирование путём широкого общественного обсуждения ценностей «Русского Мира», которое заменило бы поиск некоей национальной идеи, призванной одним предложением наполнить метафизическим смыслом само существование Российского Государства. Наоборот, признание наличия общих представлений о добре и зле, прекрасном и ужасном, справедливом и несправедливом (этот диалектический ряд можно продолжать до бесконечности), присущих любому человеческому коллективу, само по себе выполнит функцию национальной идеи, объединяя людей и позволяя обществу и его членам идентифицировать себя и коммуницировать с внешней средой. Ничто не помешало Европейскому союзу кодифицировать «европейские ценности» в Европейской хартии по правам человека, как ничто не помешало Китаю легализовать в уставе Института Конфуция собственные «китайские ценности». Что-то аналогичное могло бы появиться и в России, делая тем самым ценности «Русского Мира» предметом гордости россиян и привлекательной реальностью в глазах иностранных наблюдателей. 

Так же не лишним было бы напомнить, что современная аудитория, в особенности западная, склонна симпатизировать мероприятиям, проводимым под сенью негосударственных организаций. Поэтому ведущие мировые культурные институты постепенно отказываются от прямого участия государства в своей деятельности (а те, которые не отказываются, очень часто вынуждены выслушивать обвинения в применении методов пропаганды), работая по принципу «удлинённой руки», когда отвечающая за имплементацию внешней культурной политики государственная структура делегирует часть своих функций частной организации, оговаривая с ней в специальном договоре результаты, которые необходимо достичь, и критерии их оценки. Опираясь на этот опыт, Российские центры науки и культуры за рубежом могли бы активнее сотрудничать с обладающими соответствующей квалификацией в сфере культуры и культурной дипломатии соотечественниками, привлекая их в том числе и в процесс принятия решений. Также необходимо по возможности интенсивнее взаимодействовать с местными интеллектуалами и деятелями искусств в рамках «круглых столов» и иных совместных мероприятий. Такой подход поможет, на наш взгляд, усилить интерес иностранной аудитории к историческому опыту России, например, в части плодотворного симбиоза христианской и исламской культур на протяжении веков, что в настоящее время весьма актуально для Запада. 

Кроме того, ввод в дискурс «кодекса ценностей “Русского мира”» и передача основных функций культурной дипломатии негосударственным организациям позволят оптимизировать диалог между странами-членами ЕАЭС. Межкультурный диалог и формирование единого культурного пространства на просторах Евразии не подразумевает унификацию культурных процессов или стандартов (ср. с запретом гармонизации культурной политики стран-членов ЕС, регламентируемым Лиссабонским договором), а ставит задачей поиск общих ценностных ориентиров, присущих всем странам. В свете этого, «кодекс ценностей “Русского мира”» мог бы послужить отправной точкой, а точнее одной из отправных точек, для формирования нового общеевразийского «ценностного» дискурса. Однако, следует избегать и строго пресекать любое одностороннее навязывание партнёрам неприемлемых для них моральных нормативов. Только поиск компромиссов и добровольное интегрирование в свой культурный код определённых нравственных императивов соседей по Евразийскому Союзу способны укрепить единство в многообразии культур. 

Соответственно и любые совместные действия, направленные на углубление интеграции в сфере культуры, должны основываться исключительно на принципах взаимности и диалога. Как уже было сказано выше, наибольшей эффективностью в данной области обладают негосударственные структуры. Автору представляется необходимым организация независимых от процессов экономической интеграции и стоящих «над политикой» совместных культурных проектов, ориентированных в первую очередь на подрастающее поколение. Одним из таких проектов мог бы стать некий Молодёжный симфонический оркестр ЕАЭС (подобный аналог уже существует в Европейском Союзе, причём как не странно его главный дирижёр – коренной петербуржец Василий Петренко). Сегодняшние молодые музыканты в возрасте 16-20 лет, родившиеся после распада СССР и представляющие независимые государства, являются проактивными носителями соответствующих национальных идентичностей и, если угодно,opinionmakersгрядущих десятилетий и их вовлечение в интеграционный процесс – необходимая, или даже неизбежная, мера. 

Кроме того, необходимо рассмотреть возможность объединения усилий культурных институтов стран ЕАЭС путём создания «Конфедерации культурных институтов стран ЕАЭС» по типу аналогичного европейского объединения EuropeanUnionNationalInstitutsOfCulture (EUNIC), которая не подменяла бы собой деятельность отдельных культурных институтов, а гармонично дополняла бы их, позволяя осуществлять совместные проекты и использовать по необходимости инфраструктуру партнёров для реализации совместных целей, позволяя тем самым экономить средства. 

Борис Олегович ПАВЛОВСКИЙ